ВЕЧНЫЙ ЗОВ ПОКАЯНИЯ

Как страшно ошибиться в выборе Христова трудничества. Мы боимся всего, придя в церковь, всего опасаем­ся: греха, грубого и придирчивого сло­ва как со стороны своего греховного легкомыслия, и как позиции нестан­дартного мышления целого христиан­ского сообщества. Боимся что-то сде­лать не так, чем-то скомпрометиро­вать себя: шутка ли — невпопад пере­креститься, вместо положенного по Уставу поясного, положить земной по­клон, то и дело, замечая обращенные в двою сторону любопытствующие взгляды. Или к причастной чаше по­дойти не с благоговейно сложенными крест-накрест руками, а с мерно бол­тающейся в руке авоськой, в полной растерянности от незнания, куда ее приткнуть. Цыкающий шепот поче­му-то яростно настроенных прихожан долго будет стоять в ушах, убивая вся­кое законное желание повторить неудавшийся опыт воцерковления.

Страшно, действительно страшно сделать что-нибудь не так, как это предписывает Церковный Устав. Класть ли земной поклон пред празд­ничной иконою или нет (день-то ведь воскресный)? Петь со всеми «Верую» или же от избытка чувств заголосить на свой особый лад «Херувимскую» — «трисвятую песнь припевающе» (анге­лам то ведь дозволено?!). Да, от этого своего незнания не грех и с ума сойти.

«Батюшка, каюсь!» — «В чем же ты, чадо мое возлюбленное, каешься? В чем грех твой горький состоит?» — «Прости, Господи, согрешил!» «Чем же?» — «Да акафист сидя прочел, ру­ку после причастия человеку подал. Ну, я «соснул» всего малость. Прости, Господи! Чадо свое дерзнул ударить давеча, идя из храма, — он соседнего мальца палкой в глаз ткнул, так я к не­му и приложился, грех на душу взял. Причащался ведь сынишка мой, вот и выходит, что Самого Христа избил!»

Да уж, грехи наши тяжкие, греш­ки! Понимаю людей. Куда проще, вскрыв закрома души своей, повытрусить Господу на исповеди все, что там свалялось, путая грешное с правед­ным, чем мучиться приступами назой­ливой рассудительности.

Вот он, грех малодушного неверия, весь, как есть — нагишом на вытяжку стоит. Не иначе, как подзабыли славя­не хлеб насущный своих отцов — ве­ру древнюю нашу. «Верую» — значит «доверяю Богу», любви Его святой. К Богу ведь с любовью шествовать дол­жно, а не с животным страхом за пазу­хой. Верно, что «страх Господень — начало премудрости человека». Толь­ко о несколько ином страхе повествует нам Священное Писание. Если бы имели мы страх-то этот — Бога ос­корбить, представ перед величеством славы Его — от блага бы умудрились душею своею. А то ведь не страх, а срам один на себе несем. Фарисейничаем, выставляя на показ «святость» свою лжеименную. Без единой помарочки душу, как белую рубаху, тычем для всеобщего людского обозрения: «Нате, мол, полюбуйтесь, придрать­ся-то не к чему!»

Только надменная душа люто стра­шится ошибок своих, как бы ей еди­ной и не присущих. А смиренномуд­рый с ликованием приемлет обличения, ведая, что в познании немощей своих — разгадка спасения души его кроется. Тот чудотворец, кто душу свою спасти сумеет. А как ее, горемы­чную, спасти без страстных на то испытаний? Без падения не бывать и восстанию. Вот и падают пред Госпо­дом своим души праведные, дабы вос­прянув ото сна греховного, пуще пре­жнего чистотою белоснежной убелиться да благоуханием веры правой, непостыдной освежиться, любовию ко Христу великою ублагоукраситься.

Человеку невозможно жизнь про­жить, ни разу не ошибившись, не спо­ткнувшись о премудренные ее законы. Мир седою паутиной греха, как сава­ном весь пообвит. Лежат гордые ду­ши, покрытые погребальным сим оде­янием, до Страшного Суда спят сном сладостным, непробудным. Только лишь кроткие наследники земли обе­тованной, небесной своей сторонуш­ки, непримиримо рвут путы, оковы эти железные, единоборствуя с грехом до полного изнеможения сил своих.

Познание греха есть богообщение. Не следует чрезмерно бояться внут­реннего прозрения дел своих горемычных, дотоле казавшихся столь пра­ведными и лестными. Радуйся, человече, доверию Господню, оказавшему такую честь — понести знания собст­венного сердца, души своей.

Тяжек крест этот, ох и тяжек. Да, как говорится, «без труда и рыбку не вытащишь из пруда»... А здесь рыбка ли? Не совесть ли твоя у подножия ног твоих лежит? Бойся греха, но не страшись падений — искуснее будешь впредь, изворотливее. Любомудрго человека искушения научают искусству противостояния греху, противодействию его наветов. Искушенный может и искушаемому помочь, и эта помощь рассматривается Церковью как особое служение ей, братии своей возлюбленной. В этом подвиге восстания подвижник душу свою за ближние полагает, отрекаясь от греховной самости, утверждает личностное стремление к святости душ, изверившихся в возможности своего спасения: Вот и выходит, что грех на человеке был, да весь изошел, изгнан покоряющей святостью чистой, доверительно к Богу льнущей души.

Святость ведь не в праведности какой особой кроется, а в любви и в полной самоотдаче человека Богу своему, обожающему «всяческая». Ну а грех, куда его денешь? Чур на него — был, да весь и вышел. Что под епитрахилью на исповеди слышим? — «Прощаются все грехи твои» — и все, значит, грехи прощаются: вольные и невольные, ведомые и неведомые, ибо Богу не перечень «подвигов» наших нужен, а единый малый вздох покаяния, да сердце, милующее всяческую тварь. «Сыне, дай мне сердце свое», — испрашивает через Евангелие Святое Бог, обращаясь к Церкви Своей. Вот и дай Ему сердце твое — «единое на потребу», а не многосложное словоизлияние.

Покаяние — перемена ума значит. Есть исповедь, а есть покаяние, как рождение иной твари, совоскрешенность во плоти Бога, Спаса нашего. Кто непорочное блаженство нищетою духа своего стяжет, тот, стало быть, и Царствию Света сопричтется, греху мира дольнего не приложится. Да вот все ли в силах своих изверившиеся не в состоянии творить грех? В том-то и загвоздочка, что на добренькое дело силенок у нас всего ничего, а вот как грешок какой отутюжить, так это всегда пожалуйста, это мы можем. Как видно, на смиренное блаженство такого рода состояние по всем параметрам не тянет. Кругом недовесок один — лукавой души печальные вздохи. Вот когда руки опустились так, что и ко греху не тянутся, не в силах что творить, тогда жди и Гостя Небесного, спасение свое.

Часто мы каемся, да почему-то редко исправляемся. Внушает мысль отцов, что не всегда отпускает Бог грехи человеческие, лишь тогда, когда нет в душе самого влечения к злу. Выходит, что и не было покаяния, когда повториться в исповеданном грехе умудрились? Не произошло перемены ума, соблазнившегося злом? Не состоялось долгожданное рождение новой твари, не причастной к греху? Тогда что же было, когда стоя на коленях в храме внимали высоким словам священника в торжественной тиши ликующего сердца? Исповедь была. Нет, не форма одна внешняя, не лукавого духа порочное излияние, а пламенная молитвенная обращенность к Богу помиловать грешную душу, простить порочные ее влечения. Где разум наш, там же и будущность наша, ибо любит Господь и лобызает сами намерения. «Аще бо праведника спасеши, ничтоже велие, и аще чистого помилуеши, ничтоже дивно: достойни бо суть милости Твоея. Но на мне грешнем удиви милость Твою» — как вечный зов любви, возносящийся над чудом, доносится успокоительный глагол: «Ежели и мать родная оставит тя, Я же не оставлю. Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Я упокою вас».

Господи! Успокой же нас, многомятущихся и грешных, многоболезненных помилуй!

Протоиеерей Игорь Матвиенко

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (3 голоса)